igor_erokhov (igor_erokhov) wrote,
igor_erokhov
igor_erokhov

Если бы караул не устал: что должно было постановить Учредительное собрание

Вопрос о том, что случилось бы, если бы у большевиков не хватило смелости разогнать Учредительное Собрание (в котором они имели около 10% голосов), занимал современников. Мемуаристы, в особенности эсеровские, не раз выражали мысль, что в таком случае история России развернулась бы в некотором более удачном направлении — расцвели бы свободы и демократии, а страна смогла бы выйти из тяжкого кризиса без гражданской войны, террора и голода.

История не знает сослагательного наклонения — но это не вполне относится к Учредительному собранию. Мы можем с большой уверенностью предположить, что именно бы оно обсуждало и что бы постановило. Дело в том, что Временное правительство провело своеобразные репетиции: вначале было собрано Государственное совещание, а потом Демократическое совещание, которое переросло во Временный Совет Российской республики (так называемый Предпарламент). Все эти совещания состояли более или менее из тех же людей, которых затем выбрали в Учредительное собрание (и даже в близкой пропорции партий), а их целью как раз и было определение повестки будущего Собрания и ее предварительное обсуждение. Так что в данном случае мы имеем возможность делать неплохо обоснованные догадки.

Кстати, а как было справиться эсеровскому большинству Учредительного собрания с матросом Железняком и его караулом? Да очень просто, ровно как справились социал–демократы с коммунистами в Германии в ноябре 1918 года, то есть через создание собственных боевых отрядов из ветеранов войны. Вопрос скорее в том, почему они не догадались это сделать.

Видимые вопросы. Вначале мы рассмотрим те вопросы, которые бы обсудило Учредительное собрание, а затем те, которые оно не стало бы обсуждать (а такие вещи обычно оказываются самыми важными).

1. Политическая реформа. Без всякого сомнения, Учредительное собрание должно было отменить монархию, сословную систему и провозгласить Россиию конституционной республикой, гарантировав гражданам равенство (включая сюда и женщин) и примерное те же права, которые содержатся в любой современной конституции. Государственным строем бы оказалась парламентская республика с выборами по "четыреххвостке" (всеобщие/равные/тайные/прямые). Осенью 1917 года все политические силы так боялись личной диктатуры (ужасную "корниловщину" поминали в Предпарламенте приблизительно раз в минуту), что, скорее всего, в новой политической системе главы государства как такового не оказалось бы вовсе, а правительство с премьер–министром попало бы под очень жесткий контроль парламента. Такая суперпарламентская система оказалась бы не слишком жизнеспособной, и уж наверняка малоподходящей для управления страной в переломный момент. Как я думаю, все эти вещи были бы обсуждены и приняты Учредительным собранием весьма быстро, так как тут существовал широкий консенсус всех представленных политических сил.

2. Аграрный вопрос. Это еще одна зона, где у нас нет никаких сомнений — реальное Учредительное собрание за полсуток своего существования как раз и провозгласило национализацию всей земли, включая сюда и частновладельческую и крестьянскую надельную. Что бы произошло с этой землей далее? Тут тоже нет сомнений: земля была бы разделена поровну по трудовому принципу, то есть только тем, кто заявил желание обрабатывать ее личным трудом. Разделом земли заведовали бы земельные комитеты волостного уровня, а это значило бы что земельное неравенство в действительности сохранится, а кое–где даже и усилится (плотность сельского населения по губерниям, уездам и волостям была весьма неравномерной), но претензии крестьян к частным землевладельцам будут аннулированы через безвозмездную конфискацию частных земель и раздачу их тем, кто оказался ближе. Все разумные люди понимали, что урожай на частной земле всегда был выше, чем на крестьянской, а все специализированные развитые хозяйства будут просто уничтожены, так что социализация земли нанесет сельскому хозяйству огромный удар. Но придумывать что–либо поумнее было некогда — крестьяне уже начали делить чужое имущество, и они же составляли большинство собрания.

3. Война и мир. Этот вопрос был самым главным, но высказываться по нему открыто и связно было политически невозможно. Стандартные эсеровские речи по данному поводу выглядели так: а) Войну надо срочно заканчивать, но для того чтобы выторговать мир на нормальных условиях, армию надо усилить, не расходуя ее силы на наступления; б) Армия разлагается, и для повышения ее боеспособности надо скрутить офицеров в бараний рог, перестать слушать командование, не вводить жесткие дисциплинарные наказания и передать всю власть солдатским комитетам (sic!); в) Армию нужно увеличить и лучше снарядить и вооружить, для этого нужно побольше народа демобилизовать и сократить военные расходы (sic!); г) Россия должна выполнять союзнические обязательства, но активные военные действия надо минимизировать.
В общем, это было какое–то невнятное сочетание призывов биться, бежать, напрячься, перестать перенапрягаться. Последовательные и логичные мероприятия любого направления и толка (объявить перемирие и начать переговоры о сепаратном мире / распустить разложившуюся армию, оставив только добровольческие части / ввести на фронте драконовскую дисциплину и подавить солдатскую вольницу ) по понятиям того политического момента не могли служить предметом обсуждения, высказавшие их оказались бы пораженцами/корниловцами/врагами демократии и т.п.
Таким образом, никакого прорыва по отношению к ситуации с затянувшейся войной от Учредительного собрания ожидать не приходилось. Обсуждение было бы долгим, невнятным, и всё, что Собрание могло произвести, оказалось бы стандартным набором горячих и бессвязных призывов к солдатам, подобных тем, которые и ранее так хорошо (и так безрезультатно) удавались у Керенского и членов его кабинета. Фронт бы тем временем продолжал разлагаться, армия бы разбегалась, и, наконец, германцы в каком–либо виде (либо большое наступление, либо приглашение к переговорам, либо то и другое одновременно) перехватили бы политико–военную инициативу, нарушив типичное для весны–лета 1917 затишье на фронте.

4. Труд и капитал. Без малейшего сомнения, Учредительное собрание провозгласило бы восьмичасовой рабочий день — этот лозунг был написан на знамени всего социалистического движения давно и всегда почитался главнейшим. Кстати, никакого практического значения это бы уже не имело — к новому 1918 году промышленность значительной частью уже сдохла, а оставшаяся подыхала со страшной силой, а рабочих все рано было не заставить трудиться более 5–6 часов в день. Более интересным был бы вопрос с национализацией промышленности. По моим ощущениям, Учредительное собрание запросто могло национализировать железные дороги, с меньшей долей вероятности угледобычу и металлургию, но на все остальные частные бизнесы оно бы не покусилось. За рабочими признали право на забастовки, освободили бы от всякого регулирования профсоюзы, а для решения конфликтов создали бы двусторонние комиссии с предпринимателями или какие–нибудь трудовые суды. Так что в целом частный бизнес остался бы в том же условно свободном, но фактически ужасном положении, в каковое он пришел к осени 1917 года.

Невидимые вопросы. Теперь мы перейдем к "невидимым" вопросам. Назвать их "невидимыми" — большое допущение. Наоборот, эти проблемы как раз и были вопиющими — да только все участники политического процесса сговорились, по различным мотивам, не замечать, что в комнате находится слон.

1. Продовольственный вопрос. Ситуация с обеспечением горожан едой была чрезвычайно простой: города перестали производить потребительские товары, ради покупки которых крестьяне продавали свою продукцию, помещиков же уже уничтожили; продавать же еду за деньги, которые можно будет потратить в лучшие времена, никто не желал, ибо было очевидно, что деньги дешевеют на глазах. Никаких экономических стимулов для перемещения еды из деревни в город более не существовало. Единственным способом организовать такое перемещение было насилие, то есть продразвертка, проводимая вооруженными отрядами (другим бы ничего не дали). Но как можно было говорить об этом в собрании, большинство которого представляло крестьян? Разумеется, никак. В собрании можно было лишь выражать надежды, что крестьяне, освобожденные от тягот помещичьего строя, нарастят невероятное количество еды, а тем временем рабочие, защищенные от произвола капитала, наделают с тройной силой интересующиеся крестьян товары. На другой планете.

2. Гиперинфляция. К новому 1918 году ситуация заключалась в том, что сбор налогов практически прекратился (за отсутствием действенной местной власти), правительство со страшной скоростью печатало безумные миллиарды, цены росли быстрее и быстрее, а денежная масса, выраженная в золотых рублях, при этом сокращалась — то есть чем больше становилось денег, тем более их не хватало в обороте. По всей видимости, единственной разумной мерой борьбы было введение параллельной твердой валюты и постепенное замещение ею валюты деградировавшей — то есть то, что и было фактически сделано в Германии и СССР в конце 1923 — начале 1924. Можно ли было обсуждать эти меры в Учредительном собрании? Очевидно, что нет. Сомнительно, чтобы представители народа, взявшие власть в свои руки, смирились с тем, что все деньги на руках у всех, все накопления, все пенсии, да и вообще все финансовые активы пропали навсегда. Всякого, кто заговорил бы в этом направлении, просто заклеймили бы как предателя и прислужника капитала. Так что, по моей оценке, собрание бы просто постановило "принять меры к укреплению денежного обращения" или какую–нибудь еще бесполезную благоглупость.

3. Экономический кризис. К концу 1917 года упадок промышленности дошел до такого состояния, что владельцы промышленных концернов просто бросали свои бизнесы и убегали за границу, оставив надежду даже просто продать их по бросовой цене. Военная промышленность, в условиях непрерывного и ненужного раздувания оборонного заказа, вытеснила производство потребительских товаров. Транспорт разваливался. Рабочие впали в безделье и обнаглели. Экономические связи разрушились. Все стимулы к ведению бизнеса в условиях гиперинфляции исчезли.
Но, увы, говорить об этом в Учредительном собрании тоже было нельзя. Дело в том, что вся политика, доведшая экономику до подобного состояния, как раз и была эсеровской. Большой оборонный заказ — это мы не хотим сдаваться врагу. Гиперинфляция — делать нечего, надо финасировать борьбу любой ценой. Транспорт остановился — вместо чиновников на дорогах командуют профсоюзы. Рабочие обнаглели — это мы защитили от гнета капитала человека труда. И так далее. Любое откровенное обсуждение развивающегося краха экономики неизменно должно было скатиться к разгромной критике эсеровского курса. Поэтому Учредительное собрание не могло выйти за границы стандартного пустословия — призывов сплотиться на благо Родины и проклятий в адрес алчных капиталистов.
Кроме того, путей выхода из кризиса было два: построение социализма / демилитаризация экономики с возвращением к свободному рынку и уменьшением участия государства в экономике до довоенного уровня. Оба пути большинству собрания — социалистам — не годились.
Строить социализм, конфисковав частные бизнесы и перейдя на плановую экономику, было страшно. Эсеры — не большевики, социализм для них всегда был размытой мечтой на далекое будущее, а не инструкцией для немедленного действия. В глубине души эсеры всегда понимали, что рынок как нибудь, да вытянет, а сами они не справятся (даже их теоретики явно не хотели думать о грядущем социализме детально); крестьяне, их опорный класс, социализацией промышленности не интересовались. Между тем, отступление к довоенному экономическому строю казалось капитуляцией социалистической идеи перед капитализмом.
На мой взгляд, в экономической плоскости Учредительное собрание тоже приняло бы невнятные декларации про "свободный труд" и "единство", за которыми стоял бы тот смысл, что частные предприниматели могут продолжать действовать дальше, но победивший народ в самый тяжелый для бизнеса момент навяжет на него разные дополнительные гири, типа высоких налогов, короткого рабочего дня и огромных социальных начислений на фонд зарплаты.

4. Борьба с подрывными политическими силами. Принятый эсерами подход к этому важнейшему вопросу нам известен. Всякий, кто хоть как–то принадлежал к социалистическому движению в широком определении, получал полный иммунитет от уголовной репрессии и подавления вооруженной силой, что бы он ни делал. Все громы и молнии летели в сторону ненавистных корниловцев и их последователей. Да, большевиков, отказавшихся участвовать в Предпарламенте и Учредительном собрании и откровенно угрожавших этим структурам, ругали, называли "немецкими шпионами" — но вот элементарного предложения немедленно их всех повязать и пристрелить от этой публики было не дождаться. Напомню, что одних членов Учредительного собрания было почти 500. Будь у них винтовки, мужество и воля, у них хватило бы сил разобраться с большевистским правительством без посторонней помощи.

5. Национальный вопрос и сепаратизм. Вопрос с частями старой России, стремящимися к самоопределению, нельзя было урегулировать ни на каком принципиальном базисе. Финляндия, Польша и Прибалтика уже отделились, и шанса на их возврат не было, что об этом ни думай. На Среднюю Азию всем было наплевать. Казачья автономия была бредом, который скоро выдохнется сам собой. На Бессарабию, Кавказ и Закавказье всем тоже было наплевать, но с одним важнейшим исключением — Бакинскими нефтепромыслами. А вот Украину в расширенном понимании (то есть в современных границах) отпускать было смерти подобно — это и экспорт зерна, и весь уголь, и металлургия. Выразить эти практические соображения политическим языком, под покровом каких–либо принципов и идеалов, никто не сумел. Соответственно, Учредительному собранию лучше бы было просто помалкивать на данную тему, что оно вероятно бы и сделало.

Выводы. Итак, по моему убеждению, итогом Учредительного Собрания оказалось бы Временное правительство 2.0. Степень собственного идиотизма у этого правительства была бы приблизительно та же, а давление на Временное правительство 1.0 со стороны Совета теперь заменилось бы очень ограниченным мандатом, полученным от Собрания. Страна двигалась бы прежним курсом в сторону полного краха, а дальнейшее развитие событий определилось бы уже не законной властью, а инициативой со стороны Германии и/или большевиков.

P.S. Интересно также заметить, что дореволюционная Дума представляла широкий спектр политических сил, от большевиков до ультраправых, и ни одна из этих сил (включая сюда и проправительственные партии) не считала себя ответственной за прошлую и текущую политику правительства. Как результат, обсуждение государственных дел было широким, свободным (пусть и не всегда плодотворным), и действительно захватывало весь спектр важных тем. Совершенно другой была ситуация в как бы более свободных Демократическом совещании и Предпарламенте. Количество тем, о которых нельзя говорить, и идей, которые нельзя высказывать, было просто зашкаливающим.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments